Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев

— Не допущу… не допущу! Я стою на страже.

— Так, ваше сиятельство, и именитое московское купечество думает: «Нас, говорят, батюшка граф не захочет разорить этими карантинами да заставами, он добрый»…

— Но я строг… очень строг… Чтоб поджигатель был пойман!..

Обер-полицмейстер кланяется еще ниже. Доктор что-то юлит.

— Да притом, ваше сиятельство, если застой в торговле произойдет, то сие их императорскому величеству государыне императрице огорчение причинить может.

— О да, да, любезный доктор! Я этого-то и боюсь, огорчить всемилостивейшую государыню… Чтоб у меня в Москве заразы не было, — неожиданно грозно, но как-то хрипло, сиповато кричит одряхлевший герой к обер-полицмейстеру, стараясь выпрямиться и путаясь в полах своего шелкового халата. — Чтоб ни одна собака в Москве не захворала…

— Слушаю-с, ваше сиятельство.

— И поджигателя гошпиталя изловить!

— Слушаю-с!..

— То-то… А щенка-то от Мамонова привезти мне…

В эту минуту графу докладывают, что штаб-лекарь Граве испрашивает у его сиятельства аудиенцию по самонужнейшему государственному делу. Доктора с жирным подбородком при этом известии сильно передергивает.

— Просить… просить… — шамкает граф. — Ох, не легко управлять Москвой…

Веселый доктор шариком вкатывается в кабинет графа и останавливается в изумлении. Собаки стаей обступают его и, радостно виляя хвостами, бросаются к ошеломленному добряку. Даже капризная Флора встает и милостиво виляет хвостом…

— Хе-хе-хе! Сейчас видно доброго человека, — радостно шамкает граф. — Сразу собачки мои почуяли честного человека… Очень рад… Что прикажете, государь мой?

— Я уже имел честь представляться вашему сиятельству… Штаб-лекарь Граве, из армии…

— Забыл… забыл, государь мой… Дела много у меня… Что прикажете?

— Сейчас, ваше сиятельство, на улице, у церкви священно-мученика Власия найдено мертвое тело с явными знаками моровой язвы, и я счел священным долгом немедленно довести о том до сведения вашего сиятельства на предмет принятия неотлагательных энергических мер.

Граф поражен. Он вопрошающе смотрит то на обер-полицмейстера, то на доктора с жирным подбородком, то на веселого доктора…

— Что вы! На улице?

— Так точно, ваше сиятельство.

Граф совсем теряет голову и только разводит руками. Доктор с жирным подбородком смотрит на веселого доктора и недоверчиво и не совсем дружелюбно.

Потом граф как бы опомнился. Голова его затряслась.

— Как же вы докладываете мне, государь мой, что все обстоит благополучно! А это что?

Обер-полицмейстер молчит. Доктор с жирным подбородком беспокойно переминается с ноги на ногу.

— Сейчас же запереть всех моих собак! Принять неупустительно меры… А! В городе… на улице… у меня, можно сказать, под носом, и я не знаю…

Граф топчется на месте. Собаки окружают его, не дают двигаться. Флора милостиво подходит к лакею и протягивает морду, чтобы взять сухарь… Она кушает…

— Вот, вот… очень рад, очень рад… к ней аппетит возвращается, — радуется граф. — Ну так что же, государь мой? — обращается он с веселым лицом к веселому доктору.

— Чума по Москве ходит, ваше сиятельство.

— Очень рад, очень рад… к ней аппетит возвращается…

Лакей фыркает. Обер-полицмейстер прячет глаза… Веселый доктор делает безнадежный жест…

— Ты что? — спрашивает граф лакея.

— Флора, ваше сиятельство, изволили разом два куска сглотнуть.

— Очень рад… очень рад… Так принять меры и донести мне… Отпускаю вас, государи мои… Я устал…

Старик действительно устал… жить… Все откланиваются… Победитель Фридриха Великого опускается в кресло… Усталая голова свешивается на грудь, нижняя губа падает…

А когда-то голова эта бодро держалась на воловьей шее. Когда-то вокруг этой шеи обвивались прелестные ручки, от которых осталась горсть, щепоть могильной пыли, щепоть небольше графской понюшки!

Что-то грезится этой поникшей голове? Что шепчут эти жидкие, отпадающие губы? Вспоминается ли чудная, невозвратная молодость, пора любви, деятельности, славы? Проходят ли перед усталыми глазами тени товарищей битв, молодых друзей, милые образы дорогих сердцу, которые давно отошли куда-то и не возвращаются? Не тоскует ли усталый дух о том, что эти ноги не ходят, эти глаза не видят, это сердце не греет холодеющего тела?.. Нет! Улыбающиеся губы шепчут: «Очень, очень рад… У Флоры опять аппетит есть».

О безжалостное время! О проклятая старость.

VII. ЕРОПКИН И АМВРОСИЙ

До сих пор Москва все еще не подозревала, что чума гнездится в ее стенах, что страшные гнезда эти, в форме невидимых, неосязаемых, даже необоняемых атомистических миазмов сна разбросала во все концы города, пересылая их из дома в дом, из квартала в квартал, из церкви в церковь, от одной площади до другой, то на немытой рубахе фабричного, то на грязном, истоптанном лапте чернорабочего, то на чапане больничного сторожа, то на лопате гробокопателя, копавшего яму для язвенного, то на церковном покрове, прикасавшемся к савану покойника, то на животворящем кресте Господнем, к которому прикасались коснеющие губы напуствуемого… Невидимая рука смерти через водосточные трубы и водороины пускала эти губительные гнезда заразы на воду, и зараза через питье входила в живые организмы и в жизнь вносила смерть. Дружеское пожатие, руки, горячие объятия, поцелуй, прощание с дорогим покойником — все передавало заразу от человека к человеку, от семьи к семье…

Наступала весна, из земли выползала зеленая травка, и травка уже была заражена, в каждом ее нежном стебле сидела ужасающая смерть, потому что на травку эту брызнула капля, одна-единственная капля воды из сосуда, к которому прикасались губы язвенного.

Солнце начинало греть и оживлять землю, природа просыпалась; но каждый луч солнца нес с собою заразу, потому что под живительной теплотой его оживала страшная миазма, придавленная было морозом, и цеплялась за все живое и неодушевленное, что только нечаянно прикасалось к ней — к невидимой, неосязаемой, необоняемой…

«Язва рассыпалася», как гласила книга Левит, рассыпалася по «ризам», по «прядениям», по «крокам», по всей земле, по людям, по всей природе. Это была та страшная язва, которую ветхозаветный Бог, в гневе своем, насылал когда-то на Египет за угнетение народа Божия…

А Москва все еще не могла уразуметь этого…

— Бог наслал на нас язву за грехи, наши, — задумчиво говорил Амвросий собеседнику своему, красивому, в военном камзоле, мужчине, сидевшему в кабинете архиепископа, в покоях Чудова монастыря.

— Так, ваше преосвященство, — отвечал собеседник Амвросия, нетерпеливо постукивая пальцами по своей расшитой золотом треуголке, — но извините, владыко, ссылаться на «грехи наши» — это, как говаривал мой наставник в риторике, общее место… Нам нужно дело, а не общее место.

— Я и докладываю вашему превосходительству дело, а не общее место, — строго сказал архиепископ.

— В вашем сане, конечно, оно так…

— Не в сане архиепископа, государь мой, а в сане человека я докладываю вам.

— Перед вами, владыко, не просто человек, а